Международный опыт зарубежных стран по борьбе с нелегальной миграцией

Сравнение мер по борьбе с нелегальной миграцией, принятых зарубежными странами в 2022–2025 годах, показывает, что правительства уходят от узко «пограничного» подхода и работают сразу на нескольких рубежах: правовые фильтры допуска, ускоренные пограничные процедуры, расширение возможностей возвращения, внешняя «проекция» контроля за пределы территории страны, технологическое оснащение границ и изменения в трудовом праве, которые убирают стимулы к уходу в тень. В Европе этот поворот закреплён на уровне всего союза новым Пактом о миграции и убежище: после одобрения Европарламентом и Советом в апреле–мае 2024 года нормы вступили в силу 11 июня 2024 года, а их применение начнётся после переходного периода, что даёт странам время перестроить административные процедуры и инфраструктуру [1]. Для содержания Пакта характерно связанное регулирование: обязательный скрининг и регистрация на границе, ускоренные и унифицированные процедуры, новые правила обмена данными, механизмы «солидарности» между государствами и усиление возвращений; именно унификация процедур и обмен данных рассматриваются как главные противоядия от «переезжания» нелегальных маршрутов из одного звена границы в другое.

Общий европейский фон усложняется разнонаправленными потоками. По предварительным данным агентства европейской пограничной и береговой охраны в 2024 году число выявленных незаконных пересечений внешних границ ЕС снизилось примерно на 38% по сравнению с 2023 годом и составило немного более 239 тысяч – минимум с 2021 года [2]. Этот спад сами европейские институты связывают не с «исчерпанием» давления, а с согласованными операциями против сетей перевозчиков и с внешними договорённостями на узловых маршрутах. Однако снижение общего числа пересечений в ЕС не отменило локальных всплесков: на Атлантическом маршруте к Канарским островам Испании 2024 год стал рекордным по прибытию морем; это потребовало оперативных решений по размещению, переброске прибывших на материк и усилению флота береговой охраны [3]. Такая разнонаправленность потоков демонстрирует, что правовое ужесточение без выстраивания практической кооперации с транзитными и отправляющими странами лишь смещает, но не гасит давление.

Итальянский опыт показывает сочетание внутренних правовых корректировок и внешней проекции фильтров. После трагедии у берегов Кутро в 2023 году были приняты «срочные меры» в виде так называемого «декрета Кутро», в рамках которого сузили применение «особой защиты» и усилили контроль за приёмом и содержанием лиц без статуса, а позднее увеличили максимально возможный срок содержания под стражей для целей возврата [4]. Параллельно Италия в 2023–2024 годах оформила соглашение с Албанией о создании центров для ускоренной идентификации, дактилоскопии и рассмотрения ходатайств по ускоренным пограничным процедурам под юрисдикцией итальянского права за пределами Италии; к осени 2024 года такие центры начали работу и приняли первых заявителей [5]. Правовая логика здесь проста: разгрузить внутренние мощности, оставить контроль за процедурой у национальной администрации и сократить «время цикла» от прибытия до решения. Критики указывали на риски для гарантий защиты, сторонники – на сдерживающий эффект и экономию ресурсов береговой зоны. Обе стороны признают, что ключ к законности такого формата – точная привязка к пограничным процедурам ЕС и судебной защите, предусмотренной итальянским правом.

Великобритания в 2023–2024 годах пошла по пути резкого сдерживания каналов нерегулярного въезда и символического «отвязывания» притяжения. Принятый в июле 2023 года Закон о незаконной миграции дополнили в апреле 2024 года специальным актом о признании Руанды «безопасной» страной для перемещения отдельных категорий лиц; юридическая часть предусматривала ограничение оспаривания по общим основаниям «несоответствия безопасности» Руанды и была направлена на сдерживание каналов переправы через Ла-Манш на небольших судах. После смены правительства летом 2024 года целевой сдвиг политики привёл к сворачиванию самой схемы как неэффективной и дорогой; вместе с тем статистика пересечений на малых судах в 2024 году оказалась выше уровня 2023 года, хотя и ниже пикового 2022-го, что подчёркивает ограниченность чисто «показательных» мер и необходимость комплексного управления каналами въезда, размещением и рассмотрением. С точки зрения законотворческой техники этот эпизод важен как пример зависимости конечного результата от административной исполнимости и судебной устойчивости, а не только от буквального текста закона [6].

Северная периферия ЕС выработала режим «временных чрезвычайных мер» против инструментализированной миграции. Финляндия в конце 2023 года закрыла сухопутные пункты пропуска на границе с Россией, несколько раз продлевая решение в 2024 году; параллельно в июле 2024 года был утверждён специальный закон о временных мерах для борьбы с инструментализированной миграцией [7]. Логика здесь опирается не на количественные показатели, а на способ «доставки» – когда приток формируется искусственно и направляется в конкретные точки для давления на государство, национальная безопасность получает приоритет над обычным режимом доступа к процедуре. Этот подход означает перераспределение приёма заявлений об убежище на иные пункты внешней границы и демонтажа уязвимого канала. Для правоприменения критично, чтобы временный режим был прозрачно мотивирован и снят сразу после исчезновения угрозы; иначе он превращается в постоянный барьер.

На южном фланге ЕС шёл процесс «выноса» фильтров на внешние контуры. Меморандумы о взаимопонимании с Тунисом и Египтом дополняли традиционные меры усиления морского поиска и спасения на участках повышенной смертности, а Испания при всплеске прибытий на Канары задействовала рассредоточение по материковым центрам и увеличила задействование объектов временного размещения [8]. На практике это означает, что эффективность борьбы с нелегальными перевозчиками достигается не столько физической линией, сколько «сшиванием» административных процедур с транзитными государствами и быстрым перемещением прибывших в управляемые центры, где возможно ускоренное определение статуса и последующее распределение. Этот опыт трудно воспроизвести без устойчивых каналов финансирования и присутствия европейских структур на месте.

Вне Европы интерес представляют правовые инновации США в 2023–2024 годах, где отказ от режима общественного здравоохранения по статье 42 сопровождался запуском связанного комплекса фильтров: итоговое правило о «обходе законных путей» ввело презумпцию невыдачи убежища тем, кто не воспользовался законными маршрутами или не запрашивал защиту по пути следования, а президентская прокламация и совместное временное правило DHS–DOJ от 4 июня 2024 года позволили временно приостанавливать и ограничивать допуск при превышении порогов нагрузки и резко ужесточили доступ к убежищу вне пунктов пропуска [9]. Смысловой результат – укрепление «воронки» на границе с динамическим режимом включения ограничений и опора на цифровую запись к приёму через приложение и пункты пропуска, что переводит часть потока из нерегулярного в управляемый. Связанная статистика показывает снижение июньских пересечений после прокламации, что подтверждает краткосрочный сдерживающий эффект. Для правоприменителя важны «клапаны» гуманитарного выведения уязвимых групп и судебная устойчивость правил; без них жёсткие фильтры дают эффект «пружины».

Австралия в 2023–2024 годах провела связку из стратегического и «силового» блоков: в декабре 2023 года представлена долгосрочная «миграционная стратегия», где заявлен переход к новой модели притока квалифицированной рабочей силы, а в 2024 году после прецедентов Высокого суда по длительному содержанию без перспективы выдворения продвигались поправки к Закону о миграции [10]. Эти поправки делают обязанностью сотрудничество лица на «пути к удалению», расширяют инструменты обеспечения выезда и вводят заведомые ограничения подачи новых виз для категорий из стран, не сотрудничающих по приёму граждан [11]. В совокупности это повышает управляемость сегмента «неподлежащих пребыванию», снижая риск того, что он превратится в «серую» долговременную прослойку вне трудового рынка и социальных гарантий. При этом экономический блок стратегии переразметил каналы трудовой миграции, вводя новую визовую архитектуру и ужесточая студенческий контур, чтобы закрыть «миграцию через обучение» как инструмент обхода. Важный урок – необходимость синхронизировать «силовые» и «экономические» шестерёнки: без понятных каналов легального труда ужесточение выдавливает часть спроса в тень, а с понятными каналами – снижает нагрузку на контроль.

Модель стран Персидского залива остаётся наиболее «жёсткой» с точки зрения профилактики нелегальной занятости. Здесь ставка делается на краткосрочный найм без интеграции, жёсткую привязку к работодателю и режим проживания в специально предназначенных местах. Одновременно в 2021–2024 годах в ряде стран шли частичные реформы, ослабляющие отдельные элементы «спонсорства» и повышающие мобильность внутри рынка труда. В Объединённых Арабских Эмиратах с 2022 года действует новый трудовой закон и последующие поправки, усилены требования к лицензированию посредников, запрещено перекладывание расходов на работника, а в 2023 году введена обязательная страховка от потери работы, которая минимизирует стимулы к нелегальному удержанию и создаёт «подушку» на период между договорами [12]. В Катаре закреплён отказ от выездных разрешений и «бумаг о несогласии» как предусловия для смены работодателя; дискуссии 2024–2025 годов вокруг статуса домашнего труда показывают, что «ядро» реформы зависит от охвата самых уязвимых категорий [13]. Практический смысл этих нововведений для борьбы с нелегальной миграцией – снижение спроса на нелегальных посредников и каналов фиктивного найма за счёт прозрачной и относительно быстрой смены работодателя в рамках закона.

Турция, играющая роль «буфера» между несколькими маршрутами, наращивала депортационные мощности и пограничный контроль. По данным МВД и миграционного управления, 2023 год стал пиковым по числу депортаций, а в 2024-м показатель превысил прошлогодний, что отразило политику «жёсткого вытеснения» нерегулярного сегмента [14]. В сочетании с инженерным укреплением восточных рубежей и ситуативными соглашениями с соседями это позволило переломить тренд, но поставило вопросы о соблюдении гарантий для ищущих защиту. Для целей сравнения важно учитывать, что результат Турции достигался прежде всего «силовыми» средствами, и без прозрачной процедуры доступа к убежищу он даёт ограниченные уроки для стран с более развитыми институтами защиты.

На фоне этих практик уместно сопоставить ключевые показатели и динамику. Ниже сведены по открытым источникам данные за 2022–2024 годы по наиболее показательным измерениям: незаконные пересечения внешних границ ЕС, морские прибытия в Италию и Испанию (Канары), пересечения Ла-Манша на маломерных судах, депортации в Турции. Часть статистики имеет предварительный характер и зависит от методики ведомств; это отражено в примечаниях.

Таблица 1

Международные индикаторы борьбы с нелегальной миграцией:

динамика 2022–2024 гг.

Евросоюза общий спад незаконных пересечений в 2024 году сочетается с локальными «рекордами» на отдельных маршрутах, требующими нестандартных решений; в Великобритании рост пересечений в 2024-м на фоне усиления законов подчеркивает, что без согласованного управления спросом на перевозку в стране отправления и без устойчивых каналов легального доступа сдерживающий эффект быстро исчерпывается. Итальянская комбинация внутренних поправок и внешних центров сдерживает длительность циклов, но требует постоянно проверяемой юридической привязки к гарантиям права, чтобы не «выносить» процедуру за пределы контроля судов. Турецкие цифры по выдворениям демонстрируют, что «силовое» вытеснение может дать быстрый результат, но уроки для других стран здесь ограничены разницей в правовых режимах и судебной проверке.

Если перейти от цифр к качеству правовых решений, вырисовывается несколько устойчивых контуров. Первый – «пограничные фильтры» в виде обязательного скрининга и ускоренных процедур. В Пакте ЕС это оформлено как единый входной слой с биометрической регистрацией, предварительными проверками безопасности и здоровья, а затем как ускоренная процедура на границе для очевидно необоснованных заявлений. Практическая ценность такого слоя – не только ускорение решений, но и сокращение пространства для перемещения внутри союза до момента первичного решения. Второй контур – «дифференцированная ответственность»: вместо навязывания принудительных релокаций союз развивает варианты денежной и операционной поддержки, что снижает попытки «выдавить» проблему на соседа и делает систему устойчивой к электоральным колебаниям. Третий контур – «внешняя проекция», где соглашения с транзитными странами предусматривают поддержку береговой охраны, совместные операции против перевозчиков, развитие легальных каналов трудовой миграции и обучения на местах. Учебные программы «предвъездной подготовки» в странах происхождения, используемые Италией для допуска вне квоты в рамках «трудовых» потоков, иллюстрируют, как легальный путь «снимает» давление на нелегальные маршруты, если квоты и экзамены синхронизированы с реальным спросом экономики.

Ещё один устойчивый блок – «трудовое право, как профилактика нелегальности». В Эмиратах, где доля трудовых мигрантов высока, с 2022 года действует обновлённый трудовой закон с запретом перекладывать расходы найма на работника, с жёсткой лицензией посредников и с переходом на срочные договоры; с 2023 года – обязательная страховка от потери работы для занятых в частном и федеральном секторах. Такая сетка норм не даёт нелегальному посредничеству экономического преимущества перед законной занятостью и снижает давление на «серые» каналы, когда у работника есть предсказуемый порядок смены работодателя и финансовая «подушка» на период простоя. Катарские шаги по отмене части «спонсорских» ограничений в 2020–2022 годах, подтверждённые в публичных отчётах, показывают, что даже частичная либерализация сдерживает практику «связывания» работника с недобросовестным нанимателем. Для стран, где нелегальная миграция подпитывается теневым спросом на труд, этот опыт важнее «заборов».

В законодательно-операционном измерении интересны режимы «перекрытия» каналов в краткий срок. Финляндия – пример «точечного» закрытия сухопутных пунктов при выявлении инструментализированного потока с одновременным предложением альтернативных мест подачи ходатайств на других внешних границах. США – пример «динамического» включения ограничений на допуск в зависимости от уровня нагрузок, когда порог среднесуточных «контактов» на участке превращается в юридический триггер для усиления фильтров. Италия – пример «внешних узлов» под своей юрисдикцией, где пограничная ускоренная процедура выносится на территорию партнёра. В каждом из случаев ключевым остаётся юридическое обрамление: ограничение должно быть пропорциональным цели, проверяемым судами и встроенным в «лесенку» последующих процедур – размещения, рассмотрения, возвращения.

Важнейшая тема – возвращения. Европейские органы подчёркивают, что без эффективного механизма возврата лица с отказом по защите система «застаивается» в пограничных центрах и временном размещении, формируя нагрузку на муниципальные сервисы и на полицию. Итальянское увеличение предельного срока содержания для целей выдворения и турецкое наращивание депортаций – два полюса одной задачи: обеспечить физическую исполнимость решения. Урок здесь в том, что правовые полномочия должны сопровождаться практическими возможностями – договорами о приёме, документированием личности, транспортной логистикой, финансированием. Именно этот «пакет исполнения» отличает успешные схемы от декларативных.

Мировые тренды последних лет – ускоренные пограничные процедуры, цифровизация учёта, укрепление механизмов возвращения, «сшивка» миграционного и трудового права. Российская Федерация отслеживает международную практику в государственном регулировании миграционных процессов, анализируя опыт зарубежных стран и возможность его внедрения в российские решения, которые в большинстве своем соответствуют этой логике: они переносят контроль из бумажных окон в данные, поднимают пороги ответственности для организаторов нелегальной миграции и одновременно расширяют легальные каналы там, где экономика в них нуждается. В этом смысле политика стала ближе к «процедурной управляемости», а не к эпизодическим кампаниям.

Итогом работы является связная модель, где правовые, организационные и цифровые элементы поддерживают друг друга. На следующий горизонт (2026+) целесообразно: закрепить удачные решения пилота в федеральном масштабе, продолжить чистку экзаменационной и посреднической инфраструктуры, нарастить адресную поддержку регионов притяжения и обеспечить быструю обратную связь в реестровых процедурах. При сохранении положительного миграционного сальдо и дисциплины правоприменения миграция останется ресурсом экономики, а не источником уязвимостей национальной безопасности.

1. Воробьева О.Д., Иванова Т.Д., Мкртчян Н.В. Миграционная политика: вызовы и решения в глобальном и национальном контексте. – М.: Экономическое образование, 2023. – 455 с.
2. Европейский союз: новая архитектура миграционного и пограничного контроля / Отв. ред. К.Э. Лозовский. – СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2024. – 312 с. (Анализ Пакта о миграции и убежище 2024 г.).
3. Захаров В.Е., Тюрюканова Е.В. Нелегальная миграция и безопасность: сравнительный анализ моделей регулирования (опыт стран ЕС, США и Персидского залива). – М.: ИМЭМО РАН, 2023. – 168 с. (Научный доклад).
4. Ивахнюк И.В. Международная трудовая миграция: учебник для вузов. 3-е изд., перераб. и доп. – М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2023. – 568 с.
5. Карастелев Р.Р. Правовые механизмы противодействия нелегальной миграции в Европейском союзе: дис. … канд. юрид. наук. – М.: МГИМО, 2024. – 214 с.
6. Лунев С.И., Фролова Е.Д. Трансформация миграционной политики Великобритании после Brexit (2016–2024 гг.) // Мировая экономика и международные отношения. – 2024. – Т. 68. – № 5. – С. 64–75.
7. Миграционная ситуация и миграционная политика в современном мире / Под ред. С.В. Рязанцева, М.Н. Храмовой. – М.: Экон-Информ, 2023. – 487 с. (Сборник научных статей).
8. Мкртчян Н.В., Флоринская Ю.Ф. «Внешнее измерение» миграционной политики ЕС: соглашения с третьими странами // Континент. – 2024. – № 1 (95). – С. 45–59.
9. Опыт противодействия инструментализированной миграции: случай Финляндии // Национальная безопасность / Nota Bene. – 2024. – № 3. – С. 12–25.
10. Петров И.А. Административно-правовые режимы в сфере миграции: сравнительно-правовой анализ (на примере США, Австралии и стран ЕС) // Журнал зарубежного законодательства и сравнительного правоведения. – 2024. – № 2. – С. 87–101.
11. Рязанцев С.В., Бозюкова Т.В. Реформы на рынках труда стран Персидского залива как фактор снижения нелегальной занятости мигрантов // Вестник Института экономики РАН. – 2024. – № 2. – С. 154–170.
12. Тюркин М.Л., Катровский А.П. Цифровизация и «умные границы»: технологические тренды в управлении миграционными процессами. – М.: Статистика и экономика, 2023. – 192 с.
13. Чудиновских О.С. Статистика международной миграции: методология, источники данных и показатели. – М.: НИУ ВШЭ, 2023. – 288 с.
14. Министерство внутренних дел Турции, Главное управление по вопросам миграции. Статистика: Нелегальная миграция и процедуры возвращения, 2023–2024 гг. – Анкара, 2024. (Сводки данных, опубликованные в турецких СМИ с переводом на русский: «Анадолу», «ТРТ Новости» на русском).